Коломяжский ипподром . Трибуны

Фото ипподрома из иллюстрированного приложения к газете "Новое время"

Журнала "Новое время" в природе не существовало. Было иллюстрированное приложение к газете "Новое время".

Ответ на "Журнала "Новое время" в природе не существовало. Б" от Александр ОТ

Вы думаете, правильно будет ссылаться на газету "НВ"? Или лучше на прилож. к ней?

Иллюстрированное приложение к газете "Новое время", печаталось на газетной бумаге и выглядело тоже больше похожим на газету, только страниц много. Выходило, если не ошибаюсь, раз в месяц

Ответ на "Иллюстрированное приложение к газете "Новое время"" от Наталия

 Ну так на что ссылку делать - можно на газету НВ? Тогда я пойду, исправлю. Очень хорошие снимки конца 19 в.

Есстественно важно. Журнал - самостоятельное издание. А приложение - есть приложение к чему-то. Student-у похоже всё равно (как и тем кто это дал в vk.com, но там публика чересчур специфическая). Да и вряд ли кто-нибудь из них смотрел газету "НВ" с илл.приложением. А вообще-то хорошо бы поставить прямую ссылку на сайт РНБ (где выложены сканы илл. приложения), с которого судя по всему и спёрли это и другие фото, на которые ссылается Student.

to Наталия. Вы тоже неправы. Илл. приложение печаталось не на газетной бумаге, а на мелованной (так вроде). И имело формат журнала, а не газеты.

Конечно, ссылаться над на правильное название издания.

Не думаю, что ему все равно. Если бы была нормальная ссылка, он бы не ошибся, тем более нарочно.

Публика там - никакой специфики. Как и здесь, люди разные, и по образованию (здесь) не все архитекторы.

В этом сл. главное - газета, а прилож. - второстепенное. Если сослаться на газету НВ - это - ошибка?

Ответ на "Конечно, ссылаться над на правильное название изда" от miraru1

 Т.е. на "Илл. Приложение к газете Новое время"? Оочень длинно получается...((

А ссылку на РНБ, откуда "сперли судя по всему" эти снимки... А если не оттуда?

Есть узкоспециальная шутка, что библиографическое описание приложений - это уже почерк :)

К сожалению я не вижу собственно источник, поэтому лишь примерно попробуем:

Подпись под фото даем как есть :) двтч [фото] // Новое время. Иллюстрированное приложение / осн. А.С. Суворин ; ред. Б.А.Суворин. Год издания. Месяц (или номер). С. хх.

Ответ на "Т.е. на "Илл. Приложение к газете Новое время"? Оо" от Ладада

 Скорее всего оттуда. Завтра поищу у себя эту картинку.

Там у девушки в контакте много выложено фото из старых изданий, только вот откуда? На Пионерской 26 дали ссылку  на старое фото, даты определить не могу. Антон, если попадется - подскажите пож.

Ответ на "Есть узкоспециальная шутка, что библиографическое " от алекс

 Алекс, ну совершенно невозможно такое длиннющее описание, да еще с уважаемым редактором! 

Ответ на "Там у девушки в контакте много выложено фото из ст" от Наталия

 Был сборник, как раз приложения к газете «Новое время», возможно она его и выкладывает. Сейчас не могу найти диск чтобы сравнить, если завтра на свежую голову найду то сообщу.

Нашел, фото №3 это действительно оттуда, т.е. Иллюстрированное приложение к газете «Новое время» 7-го (19-го) июля 1899 г. №8389

Видимо, имелось ввиду - 1888-1892 - арх. Бенуа ЛЕОНТИЙ Николаевич

План-панорама города Санкт-Петербурга. 1913 г. (фрагмент):

«Петербургская газета» №177 от 01.07.1901 г. (С.1):

КОЛОМЯЖСКИЙ ИППОДРОМ

С конца XIX века Коломяги стали известны многим петербуржцам благодаря тому, что рядом в 1892 г. устроили ипподром для скачек, называвшийся Коломяжским, а иногда - Удельным.

<…>

Бега в столице существовали издавна и происходили летом на Лиговке, а зимой на Неве. Ипподромы сперва устраивались по инициативе частных лиц, призы не разыгрывались, и дело ограничивалось проездками рысаков. В середине XIX века на конный спорт обратило внимание государство: в 1845 г. ведомство Государственного коннозаводства устроило летний ипподром в Царском Селе. А со следующего года оно стало устраивать регулярные, «правильные» бега на Неве, просуществовавшие до 1880 г., когда только что отстроенная беговая беседка провалилась под лед. К счастью, обошлось без жертв, но идея перенести ипподром на сушу звучала в столице все чаще.

Вскоре закипела работа по устройству нового ипподрома. Через посредство почетного члена Петербургского общества охотников рысистого бега великого князя Николая Николаевича Старшего, известного своей пламенной любовью к конской охоте, было исходатайствовано высочайшее повеление об отводе места под ипподром на Семеновском плацу. Открылся ипподром 28 декабря 1880 г. К началу XX века в Петербурге и его окрестностях находилось уже несколько ипподромов - кроме Семеновского плаца существовали Коломяжский (Удельный) ипподром, ипподромы в Царском Селе и в Красном Селе, где располагались летние лагеря пехотных гвардейских полков.

Беговая жизнь была насыщена всевозможными событиями. Так, ежегодно около 22 июля на Коломяжском ипподроме разыгрывался «Приз Государыни Императрицы» - крупнейший приз Царскосельского скакового общества на дистанцию 2 версты 376 саженей 4 фута. В 1906 г., к примеру, этот приз выиграл конь Гаммураби, с полным правом считавшийся лучшим скакуном России. В том же году он выиграл и другие престижные призы - «Всероссийский Дерби» и «Весенний приз» в Москве, а также призы «Большой Продиус Петербурга», «В честь Е.И.В. Вел. кн. Дмитрия Константиновича» и «Подписной». Среди других «лауреатов» «Приза Государыни Императрицы» за десять лет, начиная с 1898 года, были скакуны Троманто, Сак-а-Папье, Смайк, Мадам-Ферари, Сирдар, Айриш-лад, Галилей и др.

Скаковой сезон напрямую сказывался на жизни ближайших окрестностей. «Небывалое количество конюшен уже наводнили Новую Деревню, Черную речку, Лесной, Коломяги - не говоря уже о снятых еще в прошлом году всех денников на ипподроме», - говорилось в «Петербургском листке» в дни открытия сезона 1913 г.

Сама же церемония открытия сезона неизменно была «гвоздем» петербургского сезона. «К этому дню начинают готовиться задолго: изучают фаворитов, совещаются с местными знатоками-спортсменами и „отметчиками“, копят деньги для тотализатора, шьют летний костюм, - говорилось в мае 1913 г. в „Петербургской газете“. - Надеясь на милостивую погоду, тьму разных удовольствий и выигрыш, петербуржцы устремляются в Коломяги полные веселья. Но уже в самом начале настроение начинает портиться, а к концу скачек все уезжают в глубокой меланхолии: „Все проиграно!“. Погода не вполне оправдала надежды, каждая скачка уносит часть содержимого кошелька и, как всегда, из года в год петербуржец разочарован и находит, что тотализатор куда хуже Монтекарло».

«Удельный ипподром принарядился и приукрасился, - сообщал журнал „Спорт“ об открытии скакового сезона. - Публика приливает широкой волной, проникает через турникеты и разливается по трибунам и ложам. В трибунах тесная толпа зрителей, а навстречу эффектно глядят два ряда лож с нарядными и хорошенькими женщинами. Красивую картину представляет эта разряженная жизнерадостная толпа, среди которой много дам в цветных туалетах. Кто явился полюбоваться лихой скачкой любимых ездоков-охотников, поглядеть на кровных скакунов, а кто пришел попытать счастья в игре на тотализаторе».

<…>

Столпотворение публики на ипподроме газетчики метко окрестили «скаковым митингом». «Скачки - пульс летнего Петербурга, - писала „Петербургская газета“ в начале июня 1913 г. - Кто причисляет себя ко „Всему Петербургу“ и веселящемуся мирку, тот непременно бывает и на скачках. На ипподроме все дышит протестом против летнего затишья, которого в сущности и нет». Одним словом, публика устремлялась на Коломяжский ипподром, чтобы еще раз попасть в «объятия тотализатора» и облегчить свои карманы.

После окончания скачек вереница элегантных экипажей отправлялась от Коломяжского ипподрома на острова и по направлению к модным ресторанам. Однако современники жаловались, что простым зрителям, не принадлежавшим к светскому обществу, деваться после скачек некуда. «Публика, с большим удовольствием посещающая Коломяжский ипподром, по окончании скачек остается буквально в безвыходном положении - среди поля, - сетовал обозреватель „Петербургского листка“ в фельетоне, опубликованном летом 1893 г. - Идти пешком - далеко. Ехать на извозчике — удобно, но за ними надо идти пешком чуть ли не в Коломяги и меньше чем за рубль они не желают везти даже до Строганова моста».

<…>

Коломяжский ипподром существовал до самой революции, неизменно привлекая огромное количество публики, и прекратил свое существование вскоре после революции: трибуны разобрали, а оставшиеся постройки в 1920-1930-х гг. использовались под овощные склады Ленинградского союза потребительских обществ.

Глезеров С. Е. Коломяги и Комендантский аэродром. Прошлое и настоящее.

М.: Центрполиграф, 2007, с.29 - 31.

Журнал Библиотека воздухоплавания № 1 за 1909 г. 

Ответ на " Журнал Библиотека воздухоплавания № 1 за 1909" от Galina Vabishchevich

1909. Полет аэроплана «Блерио-IX» летчика Гюйо на Коломяжском ипподроме 1 ноября 1909 г.

https://pastvu.com/p/143477

1909. Альбер Гюйо на Коломяжском ипподроме.  

Автор: К. Булла.  

https://pastvu.com/p/118295

Полеты на Коломяжском ипподроме производили неизгладимое впечатление. Писатель Лев Успенский 10-летним мальчиком смотрел их вместе с мамой, а позже описал реакцию зрителей на двухминутный полет французского летчика Юбера Латама в 1910 году.

"Среди других имен дошло до меня и имя  Юбера Латама. Про него писали: аристократ, прославленный охотник на львов; увлекся авиацией, связался с фирмой Левассер, строящей монопланы «Антуанетта», и вот теперь ставит на них рекорд за рекордом.

Горбоносый щуплый француз в пестром плоском «кепи» — тогда они впервые появились у нас, эти будущие самые обыкновенные кепки, и я не отстал от матери, пока мне не купили такую «авиаторскую фуражку», — пленил мое сердце, стал моим фаворитом (ну как же! «Охотник на львов»!). И когда я увидел где-то на городской стене первую афишу, извещавшую петербуржцев, что на Комендантском скаковом поле за Новой Деревней в 11 часов утра 21 апреля 1910 года знаменитый французский авиатор Губерт Латам продемонстрирует желающим свое удивительное и героическое искусство, — всем окружающим стало сразу же ясно, что в этом особом случае удерживать меня нельзя...

В Удельнинском парке выделились красные стволы сосен. Налево, к Лахте, над травой болот начал тянуться чуть заметный туманчик. И вдруг желтый беспомощный аэроплан заревел по-новому, мужественным, решительным рычанием. Как и во вое предыдущие разы, он, подпрыгивая на неровностях почвы, побежал туда, на запад, в сторону заката. Дальше, дальше… И вдруг между его колесиками и травой образовался узенький зазор. Он расширился. Под машиной открылись холмы у Коломяг… Сто ли там было нас тысяч или восемьдесят, не знаю, но вздох вырвался один: «Летит! Батюшки, летит!», «Ма шэр, иль воль, иль воль, донк!», «Мама, мама, мама, ну смотри же — полетел!»

Это продолжалось считанные секунды, не больше одной или двух минут. Силы природы возобладали над силами человеческого гения; возобладали — пока что! Латам поднялся не знаю на какую «высоту» — может быть, метров на двадцать, — пролетел наверняка не более ста или полуторасот метров... и вдруг — потеряв летучесть, но не присутствие духа — «планирующим спуском» (я-то ведь все это уже знал!) вернулся на землю. И как вам кажется, что тогда случилось?..

Десятки тысяч людей, питерцев, с ревом неистового восторга, смяв всякую охрану, неслись по влажной весенней траве, захватив в свою вопящую, рукоплещущую на бегу массу и солдат стартовой команды, и горстку французов, и русских «членов аэроклуба», и разнаряженных дам, и карманных воришек, чистивших весь день кошельки у публики, и филеров, и разносчиков съестного, — неслись туда, где торопливо, видя это приближение и еще не понимая, к чему оно, то выскакивал наружу, то вновь испуганно вжимался в свою маленькую ванночку-гондолу сам мсье Юбер Латам...

Конечно, хотя мы, мальчишки, финишировали первыми и я вдруг увидел совсем близко от себя горбоносый профиль маленького Латама, растерянную, не без примеси страха улыбку на его лице, — взрослые, пыхтя догнавшие нас, оттеснили нас от авиатора. Они подхватили его на руки. «Качать» тогда не было принято, а то бы плохо ему пришлось; но вот «нести на руках» — это полагалось. Латама понесли на руках, и мы были бы безутешны, если бы студентам — политехникам, технологам, лесникам, военно-медицинским, да даже и голубым околышам — универсантам — не пришла в голову блестящая идея: нести на руках и «аэроплан». И тут я восторжествовал. Я так ухватился за изогнутый, светло-желтого дерева, напоминающий хоккейную клюшку костыль машины, что если бы все сто тысяч начали оттаскивать меня от нее, оборвались бы либо мои руки — по плечо, либо хвостовое оперение «Антуанетты».

Налево был, вылепленный темными, вечерними «обобщенными» массивами, как на одной из картин Левитана, лес — Удельнинский парк. Направо — полупустые теперь трибуны...

Все первоначальное развитие авиации потом прошло у меня на глазах. Я видел, как М. Н. Ефимов ставил рекорды высоты и продолжительности полета. Я видел, как улетал в свой победный полет Петербург — Москва А. А. Васильев. Много-много лет спустя я имел радость присутствовать и при прилете и при дальнейшем отлете в бесконечно длинный рейс одного из последних цеппелинов с доктором Гуго Эккенером в качестве командира. Я стоял в толпе, когда к Северному полюсу отправлялась в первый рейс экспедиция Амундсена — Нобиле и изящная «Норвегия», старшая сестра злополучной «Италии», разворачивалась в ленинградском небе.

Но никогда я не испытывал такой полноты счастья, такой гордости за человека, как в тот незабываемый день, когда Юбер Латам подпрыгнул саженей на десяток над свежей травой поля за Новой Деревней и, пролетев сотни три шагов, снова опустился на ту же траву."

Л.В.Успенский "Записки старого петербуржца"

Трибуны для публики. Коломяжский ипподром.

С чего бы это? На том ресурсе могут "залепить" всё что угодно.